МВФ и мировой Госплан

Нам не следует ожидать,
что правительство решит наши проблемы.
Правительство и есть наша проблема.

– Рональд Рейган

Пока персы продолжают перекрывать Ормузский пролив, различные операции идут по намеченным планам, а в Северном полушарии наступает весна (и аллергия), странные дела творятся в МВФ. Несколько дней назад на свет было явлено исследование, озаглавленное «InstitutionsforIndustrialPolicy: TheFoundationofEconomicDevelopment» («Институты для промышленной политики: основа для экономического развития»). И предлагается там не что иное как своего рода Госплан: в тексте, на основе изучения опыта азиатских экономик, обосновывается необходимость создания единого государственного органа для координации экономического развития. Цитадель поганых либералов увидела свет Советского Союза, который, как знают все его адепты, «растворился в будущем»? Не совсем; можно даже сказать, совсем нет. Но история вокруг этого доклада, тем не менее, происходит предельно интересная.

Сразу: это не программный манифест МВФ и не новая заповедь для стран-заёмщиков, а рабочая бумага серии IMF Working Papers — то есть исследовательский текст «в процессе», выпущенный для обсуждения и полемики. В самом документе прямо сказано, что изложенные в нём взгляды принадлежат авторам и не обязаны совпадать с позицией самого фонда или же его структур. Но именно поэтому бумага и интересна: когда столь бюрократическая и обычно осторожная организация выносит в официальный «рабочий документ» рассуждение о ведущем государственном агентстве и промышленной политике, это уже не частная академическая история, но признак того, что внутри самого МВФ старые рецепты свободной торговли и универсальной либерализации перестали выглядеть абсолютом. Наверное, что-то случилось – а случилось, что характерно, торможение мирового экономического роста, та самая secularstagnation(«вековая стагнация») – и рост этот превратился в нечто постоянно стимулируемое, вялое и унылое, и длится это уже скоро два десятка лет как.

Так или иначе, по содержанию документ предлагает не «Госплан» в смысле таблиц затраты-выпуск на условные пять лет вперёд, а институциональную архитектуру для промышленной политики, вдохновлённую «азиатскими чудесами» (Япония, Южная Корея, Тайвань, Сингапур, Гонконг), где ключевой узел — “leading agency”, некий ведущий орган, который накапливает отраслевое знание и координирует пакет мер для выбранных секторов. Авторы формализуют набор требований к такой структуре как 4A-модель: ambition/agency, autonomy, accountability, adaptability («амбиция / самостоятельность, автономия, подотчетность, адаптивность»). При этом авторы не рисуют картину «государство всё знает заранее». Наоборот, они подчёркивают, что нужный пакет мер заранее неизвестен и должен складываться через эксперимент, обратную связь и «контекстное, в значительной степени неформализуемое знание», с постоянной проверкой рынком и экспортными каналами.

«Смена парадигмы» не в том, что МВФ внезапно полюбил директивное планирование. Он в том, что внутри фонда всё громче проговаривается легитимность активной структурной политики со стороны государства: целеполагание по секторам, координация институтов, дизайн стимулов, попытка выращивать сложные отрасли, а не только «улучшать бизнес‑среду» и ждать, что рынок сам поднимет технологический уровень. Это хорошо ложится на более широкий тренд: МВФ уже в 2024 году выпускал отдельную бумагу о том, как стоит собирать промышленную политику в надзоре (surveillance), а в 2025 году в WEO (прогноз на год) выходят главы, где промышленная политика трактуется как «возвращение», причём с упором на баланс выгод и рисков и необходимость метрик эффективности. Иначе говоря, «новая парадигма» фонда в практическом смысле — это попытка встроиться в мир, где промышленная политика и субсидии вернулись, и вернулись потому, что государства испугались зависимости, цепочек поставок, технологий и собственной хрупкости. Фонду здесь важно не выглядеть музейным экспонатом из 1990‑х годов -- уж очень давно они были.

Здесь работает чистая бюрократия — в строгом, техническом смысле. Если глобальный рост устойчиво остаётся ниже исторической «среднесрочной нормы», то к любой дорогой (а МВФ, являясь специализированной организацией ООН, поглощает массу денег) международной институции в какой-то момент приезжает неприятный вопрос: да зачем вы нужны, если вы не можете в рост, а говорите лишь про унылый менеджмент этой не менее унылой стагнации? Сам МВФ, кстати, формулировал это довольно мягко: глобальный рост в 2025–2026 около 3,3% остаётся ниже исторического среднего 2000–2019 годов (3,7%), и в официальных материалах регулярно звучит формула типа «перспективы не блещут» -- но это так, в сторону.

В такой среде правильная стратегия института – показать свою полезность через расширение поля компетенций. Раньше ключевой продукт фонда был понятен — стабилизация, макроэкономическая рамка и «структурные реформы», которые должны были поднять потенциальный рост. Теперь, когда эффект реформ спорен, а темпы роста всё равно «не те», появляется соблазн предложить новый продукт: не только «как держать инфляцию и дефицит», но и «как снова научиться расти» — через институты промышленной политики, ведущие агентства, координацию и жесткую дисциплину исполнения. В логике самого документа это даже оформлено как параллель центральным банкам: как независимость ЦБ в лучшие времена стала институциональным рецептом для инфляции, так независимое “ведущее промышленное агентство” должно стать рецептом для долгосрочного роста. Если сработает, конечно. Еще раз: это не хитрая конспирология и не психологический выверт фонда, это банальная механика выживания крупных бюрократий. Если мир перестаёт жить в режиме «догоняем за счет глобализации», то институты, построенные на этой эпохе, ищут новый язык и новый способ легитимации.

Вот только с Азией надо весьма аккуратно, не подменяя причин и сохраняя логику. Да, государства в Восточной Азии делали промышленную политику, в разной форме, и это признавал ещё Всемирный банк в докладе 1993 года. Интервенции включали направленный кредит, регулирование ставок, защиту импортозамещения и прочие инструменты. Но в том же исследовательском поле постоянно подчёркивается другое: ключевую роль играл экспортный уклон и встроенность в внешний спрос, а не сама по себе промышленная политика. Классический инвестиционный способ взаимодействия, предоставление дешевого труда, дешевой логистики и мягких экологических норм в обмен на инвестиции и рынок сбыта.

Это и есть твердая почва, которой часто не хватает задорной парадигме «давайте построим агентство как в Корее», уж не говоря о советских аналогах. Увы и ах, и корейский EPB (штаб экономического рывка), и японский MITI (позже METI, был своего рода штабом индустриальной модернизации страны), и сингапурский EDB (агентство по привлечению капитала и сборке промышленной стратегии) работали в мире, где существовал гигантский, платежеспособный внешний потребитель — прежде всего США и Европа, и где экспорт мог быть рабочей схемой, а не просто мечтой. И забавно то, что даже в самом документе МВФ эта зависимость проскальзывает: акцент на постоянной обратной связи от рынков и экспортных каналов есть фактическое признание того, что «план» без внятного внешнего теста реальным спросом превращается в монструозную бюрократическую литературу.

Отдельно стоит держать в памяти и темную сторону корейского и восточноазиатского сюжета: дисциплина и координация не отменяют финансовых перекосов, а иногда их ускоряют. МВФ сам писал о корейском кризисе конца 1990‑х: кризис 1997 года во многом был связан со структурными проблемами корпоративного и финансового сектора, а цепочка банкротств крупных чеболей (окологосударственных промышленных конгломератов) была частью всей истории потери взаимного доверия и разрыва финансирования, со всеми вытекающими кризисными последствиями. И это важно именно для сегодняшней «новой парадигмы»: если фонд делает ставку на такие агентства и промышленную политику, то вопрос не в том, «можно ли так делать» (да можно, можно), а в том, «как не получить коррупцию, бессмысленную трату денег и долговую пирамиду под вывеской запланированного развития».

В этом смысле сей документ сам пытается встроить страховку — через “подотчетность” и постоянную адаптацию, через требования автономии и контроля за результатом. Но исторический контрпример остаётся жестким: одних «правильных институтов» недостаточно, если экономика живёт на коротком валютном финансировании, а корпоративный сектор привык, что государство всегда подставит плечо. Рано или поздно загоняемые под ковер риски просто размажут всю систему.

В целом «азиатская» формула роста выглядела так: экспортный спрос + дисциплина конкуренции + институциональная координация + управляемый доступ к щедрому финансированию. Выдернуть из этого только «координацию» и назвать её причиной победы — значит получить именно то, чего боялись критики самого тезиса «промышленной политики» ещё в 1980‑х: красивые планы, слабый внешний тест спросом -- и дорогие ошибки на выходе. Но особенность ситуации в том, что ушло уже либо уходит поколение экономистов, которое шкурой своей помнит ошибки, ужасы, детали и нюансы прошлых лет – а относительно молодые карьеристы рыщут в поисках палочки-выручалочки.

И такого будет, полагаю, еще много.

А миру будет довольно забавно привыкать жить без экономического роста – но с прогрессом в технологиях, пусть даже и не по широкому спектру.

Опубликовано 05.04.26 на портале Бизнес-Онлайн, Казань.